Понедельник, 20.11.2017, 06:59
  Сергей Решетников
Главная | Регистрация | Вход Приветствую Вас Гость | RSS
Меню сайта

Повисшая в воздухе идея… Марихуана. Хоть топор вешай.

   Сердце забилось в прошениях на свободу, мысли в поисках парадоксов, совесть во сне, сон наяву – сон в руку в виде иглы. Героин.

   Драматург творит… Условность за условностью, стратегия его замаскирована. Он тактик бурной реки мысли, впадающей в великое море бессмыслицы. Персональный компьютер – клавиатура, экран.

   Всё что происходит в жизни, вдруг кажется абсурдным, ум так изгалялся над душой… Ум такой подозрительный, сердце давно уже в пятках, любовь давно уже вымысел, но такой превосходный вымысел, несравнимый ни с чем. Драматург вытащил из ботинка сердце и положил на стол.

ДРАМАТУРГ: Как мы с тобой любили. Как ты билось при первом опыте любви.    

 Глубокий вздох и… Любовь – это песня. Песни у нас, как прежде, поют, плохо ли, хорошо ли, но поют. Поэтому слышится песня со вздохами и лепетанием.

  Смерть в правах. Но пока она не забрала у тебя твоего наиболее важного права говорить, нужно молчать и делать. Человек пишет душой, компьютер отвечает, чем умеет.

   Конец тысячелетия. Заканчивается целая эпоха, эпоха Христа. Империи рушатся, но жизнь продолжается, даже на короткий миг после смерти.

    Клавиатура – буквы прыгают перед глазами. Телефон отключен.

Распущенные женщины то в фантазиях, то наяву танцуют стриптиз – мешают работе. Иной раз проедет танк со свастикой на борту, из танка вылезет улыбающийся фашист и отдаст тебе честь – добрый малый.

Сердце драматурга работает, и драматург работает, работает на компьютере.

ДРАМАТУРГ: Ищут бога, а находят самих себя. Режут себе крайнюю плоть и крайне заблуждаются. Крестятся и омывают святой водой свои грехи. Молятся, веруют, подозревая, или подозревают не веруя. Стыд в объятиях у вседозволенности, всеохватность – в руках телевидения, поэтому "ваши" никогда не станут "нашими". Хотя все мы живем одной мыслею, мыслею о смерти, только боясь в таковой признаться, или признаваясь с улыбкой, защитной улыбкой, дескать, не я первый, не я последний.

   Великий Данте - великий фантазер и художник. Жан-Поль Сартр имел на этот счет своё мнение, назвав ад - "другими"... Я же предположу, что на после смерти останутся лишь рефлексы головного мозга, которые потом - подобно судорогам умирающего - рано или поздно прекратятся. Было бы громко назвать сей факт смертью после смерти, я называю это ПРЕКРАЩЕНИЕМ. И на пути к нему галлюцинация. О,  как, наверно, мы разочаруемся после смерти. Сколько… Нет. Нисколько.

    Если… Если верить исключительно в себя, в свою совесть, этого достаточно. Но только смерть диктует свои условия. Я… подозреваю… И  каждый из нас умрет той смертью, о которой знает, о которой никому ничего не скажет, и которой боится. Той смертью, которую придумал себе сам. А потом – остаток самых бредовых мыслей. Бойтесь этих мыслей – они вас измучат после смерти и исчезнут. И будет великое разочарование, и будет великое растворение ваших мыслей во вне. И чем сильнее мысль, тем больше растворение. Так растворимся же с вами во сне…

   А искренность - это безупречное умение походить на самого себя. Похож? Если это покажется вам смешным, пожалуйста, смейтесь, предупреждаю вас, это не огорчит меня нисколько. В ожидании финала разговор о здравомыслии становится бесполезным...

                                                   

     На протяжении второй части измышлений драматург достает шприц, собирает его, разводит нужные для выхода из реальности  средства - цель определена, задача ясна. Набирает в шприц раствор морфина и... процедура.

    Таинство сна.

    Убежище - внутренность шприца, мир внутри, часть вселенского сознания, последняя его часть. Посередине горят книги. Видны следы от гусениц.

     Существо без цвета и запаха, которого мы условно назовем "ПЕРВЫЙ", находится в пространстве. С потолка падает еще одно существо без запаха и цвета, которого мы назовем " ВТОРОЙ". "ВТОРОМУ" тесно, неуютно, ново. Он с опаской озирается вокруг, не замечая "ПЕРВОГО". И поэтому, когда "ПЕРВЫЙ" выдавливает первую фразу, "ВТОРОЙ" вздрагивает. Судорога сменяет судорогу...

 ПЕРВЫЙ: Ну что? Больно? Кажется, я могу пополнить свою коллекцию. Тебе больно, приятель? (принюхивается, глубоко втягивая в ноздри воздух) Ты нежный, (нюхает) От тебя веет суровостью. Иногда нежен, иногда суров. (подбрасывает в огонь томик «Идиота» Достоевского) Тебе больно?

ВТОРОЙ: Нет... Но неприятно. Нервы как будто вырваны, корни как будто высохли, рябь какая-то черно-белая, неспроста... Кровь как сукровица, лицо - черновик беллетриста... Резиновые мысли дошли до предела. Хочется встать на дыбы, да оглобли мешают...

ПЕРВЫЙ: Это ничего, пройдет. Зато потом ты почувствуешь такую легкость, такую легкость! Как бабочка на огонь… (танцует вокруг костра вместе с распущенными женщинами, которые находятся теперь здесь) Ну, больно?

ВТОРОЙ: Я же уже ответил - нет. Я не намерен повторять одно и тоже. Втянуться в такую дурь!.. Что за первобытные пляски?

ПЕРВЫЙ: От холода.

ВТОРОЙ: Свалиться с потока в такое ограниченное пространство!.. Эти округлые стены чудовищны. Моя жена с ума сойдет.

ПЕРВЫЙ: Не жена, а вдова, она найдет себе другого.

 Его обнимают и целуют распущенные женщины, он возбуждается и отвечает на их ласки. Оргия. ВТОРОЙ тоже приходит в возбуждение, сначала начинает бегать из угла в угол, потом успокаивается, когда сам начинает танец приветствия фашистов.

ПЕРВЫЙ: Как, задело? То-то же. Привыкнешь. Я хотел испытать боль. Или хотя бы взглянуть.

ВТОРОЙ: Послушай, что ты оригинальничаешь? Что ты из себя делаешь проверенного временем?

ПЕРВЫЙ: Я умен и не надо…И не надо. О, время, время! (достает откуда-то песочные часы с разными песчинками разного калибра и переворачивает их)  Оно при жизни-то течет не равномерно, а тут вообще полный провал. Секунду мы принимаем за минуту, или наоборот. Время и при жизни живет, не  зависимо от тебя, а сейчас просто взбесилось и играет нами, как ему заблагорассудится. Время – хозяин. Время – владыка. Время – рабовладелец. Держите себя с достоинством и оно вам отплатит тишиной. Вам будет дорога эта застывшая минута…

ВТОРОЙ: Ты философ? Откуда ты набрался такой мути? Я… я запрещаю читать книги. Я…(кричит и бросает в огонь «Замок» Кафки) Я сгораю от гнева, когда кто-то выглядит умнее меня! Я растапливаю литературой пожар бунта чистой крови… И почему мои нервы в таком напряжении? Я требую порядка и подчинения. (одевает китель со свастикой на петлицах) Кто ты такой, чтобы навязывать мне своё время?..

ПЕРВЫЙ: Ты задаешь слишком много  вопросов. (подбрасывает в огонь пару томов неизвестной литературы и одевает другой китель со свастикой на петлицах) Всё в этом мире имеет свой круг. Пора входить, приятель, я уже чувствую твой запах. Ты здесь, но половина тебя, твоих снов, твоих идей ещё наружи. (присаживается) Я уже тут прижился. Я не люблю наружу, я не хочу туда.

ВТОРОЙ: (надевает галифе и сапоги) Ты кто? Дьявол? Искуситель? Вербовщик?

ПЕРВЫЙ: (надевает галифе и сапоги) Зачем? Какой, к черту, дьявол!? Я случайный попутчик, так же как и ты... Пришедший внутрь. Только чуточку раньше стали сиротами мои дети.

ВТОРОЙ: А у тебя были дети?

ПЕРВЫЙ: Может быть. Мы жили в такие времена, что не разберешь: свои, чужие...

ВТОРОЙ: Вот у меня шестеро детей и добрая жена.

ПЕРВЫЙ: Дети-дети. И может быть сейчас мои потомки влачат своё существование, задумавшись о внутревенности земной жизни. Игла всех объединяет. Порок ли уйти, таким образом, от пороков? Входи уже, приятель, будь как дома. Не медли. (подходит к патефону) Тебе поставить песню? Игла всех объединяет.

Ставит классическую музыку и начинает танцевать с распущенными женщинами.

ВТОРОЙ: (присоединяется к танцу, ему это нравится) Но всё-таки больше объединяет кулак и диктатура закона. (надевает фуражку с фашистским орлом)

ПЕРВЫЙ: Ну и что ты вырядился, заходи.

ВТОРОЙ: Не хочу. Мне здесь не нравится.

ПЕРВЫЙ: "Нравится" - это не то слово. Здесь отвратительно. Но выбор уже сделан, генетическое растворение начато, генетическое растворение происходит здесь и сейчас.

ВТОРОЙ: Я знаю, что собачки тоже всё видят в черно-белых тонах... А теперь и я. Я двигался... Нет, я летел сквозь такой цветной, яркий, насыщенный сон... А здесь... Сумрак. Сон.

ПЕРВЫЙ:  Партитура цвета - память сохранила её. Ну, скажи, приятель, тебе не хватает эмоций в виде бурного "красного", усыпляющего «зеленого», трогательного «голубого»... Назад хочется? Ну, кто тебя там ждет? Вдова? Она сразу после похорон уйдет к любовнику, который станет её мужем или публичным обожателем... Он будет возбужденно влезать на неё, сквозь траурную сушь проталкиваться в её нутро, ревнуя к тебе, мертвому, потому как к мертвым ревность больше, ибо мертвые все хорошие, мертвые лучше живых; некрофилия у человека в крови. Кто тебя там ждет? Не смотря на то, что многие любят... Друзья?.. Они с чувством достоинства и полного удовлетворения забудут тебя после похорон, напьются горькой – поплачут, пожалеют себя, потому что ты их покинул, позже забьют в папиросу травы и посмеются, как больные дети... Дети? Опять-таки, что для тебя дети? Ты им ничего, кроме отчества не оставил, никакого будущего. Кому ты нужен? Никому, даже себе. Свобода она же тяготит, она же опасна. Выбрал... и не то. А здесь спокойствие, нирвана, весь мир на ладони... у кого-то.

ВТОРОЙ: Интересно, что принимаешь ты за нирвану?

ПЕРВЫЙ: Героин.

ВТОРОЙ: Неужели так просто, замкнутое пространство и всё? И я, такой маленький, нежный и тут же суровый, в чьих-то руках. И протестовать поздно?

ПЕРВЫЙ: Смерть гениальна, не правда ли? Я восхищаюсь ею и снимаю шляпу.

ВТОРОЙ: Не знаю... Как на шахматной доске, ей богу. Это грустно... играть в одну и ту же игру без цвета и запаха, и руку подать некому.

ПЕРВЫЙ: Дай мне, и я покажу тебе свою замечательную коллекцию. Там делают вид, что борются за твою жизнь. Неужели тебе хочется назад? Входи!

ВТОРОЙ: Нет!

ПЕРВЫЙ: Ну что ты там ещё не видел? Там - боль, горести, неправда, отчаяние... Везде неправда и всеобщее отчаяние. И ты тоже врал! Врал- врал... Не нужно взмахов и порывов. Тебя заставляли лгать, тебя заставляли делать то, что делают все, тебя заставляли работать, а ты создан совсем для другого. Тебя заставляли просиживать в окопе во славу Рейха. А в тебе же глубоко засело сознание древнего грека, ты же - личность! Индивидуум! Талант! прости меня Господи! Поэтому твоё место здесь! Это - великое Бытие для избранных. Ты удостоен этой чести. Здесь уже заготовлен для тебя ряд развлечений. Эх! и весело же это, здорово... бодрит... Визжишь от удовольствия. Игры. Игры. Одни игры.

ВТОРОЙ: Я не играть, я жить хочу... хочу по-человечески... по-людски... Наяву, не во сне. Без шахматных фигур в человеческий рост. Без фантов, без рулетки, без пикей и бубен. Я не сидел в окопах, я управлял миллионами! Я любить хочу!

ПЕРВЫЙ: Я не против. Мы можем себе это вообразить...

ВТОРОЙ: Я не хочу воображать! я жить хочу... полноценно.

ПЕРВЫЙ: Видишь в чем дело, вряд ли это возвратимо. По полю, пожалуй, больше ходить не придется. Окоп стал могилой.

 

Бескрайние нарисованные поля сражений, горы трупов, панорама за панорамой, и распущенные женщины таскают нарисованных раненных солдат. 

ПЕРВЫЙ: Я так понимаю, я тебя не устраиваю как попутчик?

ВТОРОЙ: Попутчик куда?

ПЕРВЫЙ: (кричит) Попутчик - туда! Ты чего из себя строишь? Отголосок морфина! Ты же знаешь, что ты на голову выше их, но тебя стирают с толпой; и ты серенький, убогий, заплеванный, затоптанный музыкантишка, который "ля" не может, не умеет отличить от "фа"? Или ты герой любовник, у которого перестало стоять даже по утрам после сна? Или ты живописец отхерачивший себе ухо? Или ты Назарянин? Ты же особенный, кто бы ты ни был. Ведь только ты мог позаботиться о том, чтобы  на твоих похоронах как можно больше плаколо народу. (кричит) Плачьте, плачьте!.. Приятно видеть? И ты увидишь это. Это тебя поднимет в собственных глазах, когда тебя поднимут на вытянутых руках и понесут... Увидишь. Единственный недостаток этого действа - отсутствие цвета. Но зато, заметь,  гроб будет установлен на двух черных слонах, в почетном  траурном карауле две ферзи, а вокруг тьма-тмущая скорбящих пешек и плачущий король. Да здравствует король! Вот такая смазанная карта будня, плеснувши краску из стакана, ты будешь лежать в сером гробу…

На глазах проходит похоронная процессия без излишней помпезности, почти скромно, но с горькими слезами, в толпе плачущих идут распущенные женщины и улыбающийся фашист.

ВТОРОЙ: Но это же всё ложь. Ты же сам говорил, что в жизни одна лишь фикция. А время – кошмарный самодур.

ПЕРВЫЙ: Ладно. Днем ты флиртуешь с девочками, мило им улыбаясь и подмигивая, хлопаешь по толстым задикам, целуешь их в губки, потом заваливаешь их на жёсткие нечистые постели, чувствуешь их терпкий запах, чувствуешь с сознанием того, что так нужно, так поступают все нормальные мужчины. А ночью ты мечтаешь о красивом мальчике, и твое больное воображение терзает тебя, таким образом, каждую ночь. Терзает тебя - опустошенного лгуна в маске. Чувства остались мертвым грузом во сне.

Два улыбающихся фашиста, как братья близнецы, флиртуют друг с другом. Рядом грустят распущенные женщины.

ВТОРОЙ: Ты умеешь читать чужие мысли?

ПЕРВЫЙ: Нет, я умею читать свои. Все люди одинаковы, выстрой их в шеренгу по одному, отдай приказ пересчитаться на «первый» – «второй», пройдись и встань рядом, додумывая, что все они вместе с тобой по образу и подобию. Все люди извращены изначально, изнутри. Каинова порода. Любая, пусть даже до глубины костей провинциальная, порядочная женщина в мыслях-фантазиях выделывает такие вещи... такие порнографические фокусы выкидывает, что сам апостол Павел, узнав о них, отрёкся бы от своего звания и отошел бы от дел насущных.

ВТОРОЙ: Писать мемуары?

ПЕРВЫЙ: Вот видишь, ты же не читаешь моих мыслей.

ВТОРОЙ: Выходит, я практически на этом свете. А где же тогда Бог?

ПЕРВЫЙ: Это был мой первый вопрос на этом свете. У него режим, он стар, теперь у него послеобеденный сон...

ВТОРОЙ: Ты юморист.

ПЕРВЫЙ: А ты не задавай таких вопросов. Поцелуй меня лучше в щечку, потрогай меня за ягодицы, и поверь мне, я не желаю тебе зла.

ВТОРОЙ: Ты ко мне пристаёшь, потому что гей, или тут нет женщин?

ПЕРВЫЙ: На этом свете не может быть женщин. Голубые снаружи познали этот свет.

ВТОРОЙ: Черно-белый…

ПЕРВЫЙ: У тебя хорошая попка, ты крепок, силен. Возьми меня, поцелуй нежно-нежно, глубоко-глубоко взасос… От тебя хорошо пахнет. Хочешь я поцелую тебя в пах? Тебе это понравится. Я делал это замечательно еще при жизни… Сделай мне, пожалуйста, клизму… Потом после всего этого я буду давить на твоем лице угри. Это тебя возбудит еще на одно соитие...

ВТОРОЙ: (вырывается из объятий ПЕРВОГО) Я попал в прибежище педерастов?! Почему я? Я женщин люблю! Хочу самку человека, а не этого прелюбодея. Сколько стоит от сюда выйти, скажи? Я заплачу.

ПЕРВЫЙ: Приди в себя. Запомни, на этом свете ничего за деньги не покупается. Понял?

ВТОРОЙ: Ну, слава богу, хоть на этом свете ничего за деньги не покупается. А как от сюда выбраться-то? Я хочу смотреть цветные сны. Я  хочу женщину. Я хочу, в конце концов, тишины, а не твоих садомитских вздохов. Ты кто такой, педераст? Я бы тебя к стенке поставил?

ПЕРВЫЙ: Нет тут стен. Всё кругом.

ВТОРОЙ: Очень жаль. Может тебе платят за совращение нормальных мужиков? Может ты деньги берешь?

ПЕРВЫЙ: Я же сказал, тут никто ни за что деньгами не платит.

ВТОРОЙ: А-а-а забыл. Ладно, делим пространство на две равные половины и живем.

ПЕРВЫЙ: Не живем, а существуем.

ВТОРОЙ: Пусть так. (чертит по диагонали полосу) Вот твоя половина, а это моя. Предупреждаю сразу, я во сне храплю.

ПЕРВЫЙ: Послушайте, что вы делаете из трагедии фарс?

ВТОРОЙ: Я не пойму, ты меня гладишь по ляжкам – это, по-твоему, нормально, а то что я разделил территорию на две части – это фарс.

ПЕРВЫЙ: На две неравные части. Тебе досталось больше.

ВТОРОЙ: А ты хотел, чтобы тебе досталось больше?

ПЕРВЫЙ: Я хотел любви.

ВТОРОЙ: Да пошел ты со своей любовью!..

ПЕРВЫЙ: Вот это я попал.

ВТОРОЙ: Ты ошибся. Не мечтаю я по ночам о красивом мальчике, я по ночам храплю. Кстати, мне после смерти обещали увидеть Бога? Будет? Какой он бог? И есть ли?  

ПЕРВЫЙ: У него большие глаза, чистое лицо и… Я его не видел. Его не показывают.  Бог - это, наверное, что-то нереальное, то, что нельзя потрогать руками, предположим, что это солнце. Как тебе самому кажется?

ВТОРОЙ: А тут я не вижу солнца, нет жизни, а мысли текут, хотя река мутна нюансами и пахнет... ничем не пахнет. Только полутьма и фигуры. И хоть бы где проблеск. Опять-таки плохо, если у бога нет внешности. Рой мыслей, облака без штанов, мешанина, рок-н-ролл, Освенцим...


Продолжение следует...

                      

"Сергей Решетников - совершеннейший варвар в драматургии..."
Леонид Соколов
Форма входа
Sergei Reshetnikov © 2017